Есть ли табу на детские хобби?
Первый вопрос, который мне задали во время записи, был про охоту.
«Можно ли вообще брать ребёнка на охоту? А если можно — то с какого возраста?»
И здесь я бы начала с довольно скучного, но честного ответа: зависит от контекста. От культуры, времени, семьи и того, что мы называем «охотой».
В американской культуре середины XX века совместная охота отца и ребёнка сама по себе не была чем-то патологическим. В США того времени было полно контрастов: от пацифистов-меннонитов до ребят из Церкви Железного Жезла с их принципом «винтовка — это праздник».
Поэтому мне кажется неправильным сегодня смотреть на Бренду и говорить: «Ну вот, отец взял девочку с собой на охоту — первый звоночек». Нет.
Само по себе увлечение стрельбой ничего не говорит нам о будущем. Иначе нам пришлось бы признать потенциальными убийцами огромное количество людей, которые в детстве ездили с родителями на охоту или просто росли в семьях, где оружие было частью быта.
Концепция детства как социального явления — штука относительно новая. Привет промышленной революции и нуклеарным семьям. (Язвительные комментарии я очень старательно опустила, но они есть, поверьте.)
Не так давно дети видели много такого, что сейчас может травмировать психику даже взрослого человека. Но в случае Бренды есть другая важная деталь.
Она не просто интересовалась оружием. Она хорошо умела им пользоваться.
И оружие находилось в её непосредственной доступности.
И вот это уже значимо.
Ружьё не «сделало» Бренду убийцей (guns don't kill people, people kill people), но в случае Бренды оружие стало доступным инструментом для того, что уже созрело внутри. Когда мы пытаемся понять вероятность конкретного поступка, нам приходится учитывать не только психологию, но и среду.
Человек может быть агрессивным, но не иметь доступа к оружию.
Может иметь оружие, но не уметь им пользоваться.
Может уметь стрелять, но не иметь мыслей о причинении вреда людям.
А у Бренды в какой-то момент совпало сразу несколько обстоятельств.
И это — один из факторов риска.
Дальше их становится всё больше.

Бренда действительно попадала к специалистам ещё до стрельбы.
В конце 1978 года она была направлена в систему помощи несовершеннолетним после очередных проблем с поведением. В сохранившихся описаниях её характеризовали как замкнутую и испытывающую трудности в семье. Есть также сведения о серьёзных опасениях специалистов относительно её психического состояния.
Но детали этой оценки сегодня трудно восстановить: источники противоречат друг другу, а поздние рассказы самой Бренды менялись.
Я тут не хочу рассказывать красивую историю: «Вот психолог поставил диагноз, отец отказался лечить, и поэтому она стала убийцей».
Но мы можем сказать кое-что другое.
К концу 1978 года проблем у Бренды было уже достаточно, чтобы требовать не просто «не прогуливай школу».
Ей требовалась серьёзная оценка состояния, семейной ситуации и рисков.
И здесь для меня это становится не столько историей о «безумной девочке».

Если насилие всё-таки было
А теперь — мысленный эксперимент.
Предположим, что хотя бы часть рассказов Бренды о насилии правдива.
Это не делает её преступление менее ужасным.
И не означает, что пережитое насилие автоматически приводит человека к насилию по отношению к другим.
Большинство людей, переживших детское насилие, не становятся массовыми убийцами.
Но травматический опыт может повышать риск целого ряда проблем: регуляция эмоций, отношения, самооценка, психическое здоровье.
И если мы добавляем сюда возможное эмоциональное пренебрежение, отсутствие надёжного взрослого, социальную изоляцию и проблемы с поведением — психологическая картина становится существенно сложнее.
Человек может не просто «плохо себя вести».
Он может пытаться каким-то доступным способом справиться с совершенно невыносимым состоянием.